О КРЫМЕ :: ИСТОРИЯ :: ЛЕГЕНДЫ И ПРЕДАНИЯ КРЫМА

«Был в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла…»
            Прислонясь спиной к ярко-коричневому стволу арбутуса, слепой нищий, татарин, начал этими словами одну из старых легенд полуострова, богатого воспоминаниями, а вокруг рассказчика на камнях – обломках разрушенного временем ханского дворца – сидела группа татар в ярких халатах, в тюбетейках, шитых золотом. Вечер был, солнце тихо опускалось в море, его красные лучи пронизывали темную массу зелени вокруг развалин, яркими пятнами ложились на камни, поросшие мхом, опутанные цепкой зеленью плюща. Ветер шумел в купе старых чинар, листья их так шелестели, точно в воздухе струились невидимые глазом ручьи воды.
            Голос слепого нищего был слаб и дрожал, а каменное лицо его не отражало в своих морщинах ничего, кроме покоя; заученные слова лились одно за другим, и перед слушателями вставала картина прошлых, богатых силой чувства дней.
            «Хан был стар, – говорил слепой, – но женщин в гареме у него было много. И они любили старика, потому что в нем было еще довольно силы и огня, и ласки его нежили и жгли, а женщины всегда будут любить того, кто умеет сильно ласкать, хотя бы и был он сед, хотя бы и в морщинах было лицо его – в силе красота, а не в нежной коже и румянце щек.
            Хана все любили, а он любил одну казачку-полонянку из днепровских степей и всегда ласкал ее охотнее, чем других женщин гарема, где было триста жен из разных земель, и все они красивы, как весенние цветы, и всем им живется хорошо. Много вкусных и сладких яств велел готовить для них хан и позволял им всегда, когда они захотят, танцевать, играть…
            А казачку он часто звал к себе в башню, из которой видно было море, там для казачки он имел все, что нужно женщине, чтобы ей весело жилось: сладкую пищу, и разные ткани, и золото, и камни всех цветов, музыку, и редких птиц из далеких стран, и огненные ласки влюбленного. В этой башне он забавлялся с ней целые дни, отдыхая от трудов своей жизни и зная, что сын Алгалла не уронит славы ханства, рыская волком по русским степям и всегда возвращаясь оттуда с богатой добычей, с новыми женщинами, с новой славой, оставляя там, сзади себя, ужас и пепел, трупы и кровь.
            Раз возвратился он, Алгалла, с набега на русских, и было устроено много праздников в честь его, все мурзы острова собрались на них, были игры и пир, стреляли из луков в глаза пленников, пробуя силу руки, и снова пили, славя храбрость Алгаллы, грозы врагов, опоры ханства. А старый хан был рад славе сына. Хорошо было старику знать, что, когда он умрет, ханство будет в крепких руках.
            Хорошо было ему это, и вот он, желая показать сыну силу любви своей, сказал ему при всех мурзах и беках – тут, на пиру, с чашей в руке, сказал:
            – Добрый ты сын, Алгалла! Слава Аллаху, и да будет прославлено имя пророка его!
            И все прославили имя пророка хором могучих голосов. Тогда хан сказал:
            – Велик Аллах! Еще при жизни моей он воскресил мою юность в храбром сыне моем, и вот вижу я старыми глазами, что, когда черви источат мое сердце, жив буду я в сыне моем! Велик Аллах и Магомет, пророк его! Хороший сын у меня есть, тверда его рука и ясен ум… Что хочешь ты взять из рук отца твоего, Алгалла? Скажи, и дам я тебе все по твоему желанию…
            И не замер еще голос хана-старика, как поднялся Толайк Алгалла и сказал, сверкнув глазами, черными, как море ночью, и горящими, как очи горного орла:
            – Дай мне русскую полонянку, повелитель-отец.
            Помолчал хан – мало помолчал, столько времени, сколько надо, чтобы подавить дрожь в сердце, – и, помолчав, твердо и громко сказал:
            – Бери! Кончим пир – ты возьмешь ее.
            Вспыхнул удалой Алгалла, великой радостью сверкнули орлиные очи, встал он во весь рост и сказал отцу-хану:
            – Знаю я, что ты мне даришь, повелитель-отец! Знаю это я… Раб я твой – твой сын. Возьми мою кровь по капле в час – двадцатью смертями я умру за тебя!
            – Не надо мне ничего! – сказал хан, и поникла на грудь его седая голова, увенчанная славой долгих лет и многих подвигов.
            Скоро они кончили пир, и оба молча рядом друг с другом пошли из дворца в гарем.
            Ночь была темная, ни звезд, ни луны не было видно из-за туч, густым ковром покрывавших небо.
            Долго шли во тьме отец и сын, и вот заговорил хан эль Асваб:
            – Гаснет день ото дня жизнь моя – и все слабее бьется мое старое сердце, все меньше огня в груди. Светом и теплом моей жизни были знойные ласки казачки… Скажи мне, Толайк, скажи, неужели она так нужна тебе? Возьми сто, возьми всех моих жен за одну ее.
            Молчал Толайк Алгалла, вздыхая.
            – Сколько дней мне осталось? Мало дней у меня на земле… Последняя радость жизни моей – эта русская девушка. Она знает меня, она любит меня – кто теперь, когда ее не будет, полюбит меня, старика, кто? Ни одна из всех, ни одна, Алгалла!..
            Молчал Алгалла…
            – Как я буду жить, зная, что ты обнимаешь ее, что тебя целует она? Перед женщиной нет ни отца, ни сына. Толайк! Перед женщиной все мы – мужчины, мой сын… Больно мне будет доживать мои дни… Пусть бы все старые раны открылись на теле моем, Толайк, и точили бы кровь мою; пусть бы я лучше не пережил этой ночи, мой сын!
            Молчал его сын… Остановились они у двери гарема и, опустив на груди головы, стояли долго перед ней. Тьма была кругом, и облака бежали в небе, а ветер, потрясая деревья, точно пел, шумел деревьями.
           &nbs– Давно я люблю ее, отец… – тихо сказал Алгалла.
            – Знаю… И знаю, что она не любит тебя… – сказал хан.
            – Рвется сердце мое, когда я думаю про нее.
            – А мое старое сердце чем полно теперь?
            И снова замолчали. Вздохнул Алгалла.
            – Видно, правду сказал мне мудрец-мулла – мужчине женщина всегда вредна: когда она хороша, она возбуждает у других желание обладать ею, а мужа своего предает мукам ревности; когда она дурна, муж ее, завидуя другим, страдает от зависти; а если она не хороша и не дурна – мужчина делает ее прекрасной и, поняв, что ошибся, вновь страдает через нее, эту женщину…
            – Мудрость – не лекарство от боли сердца, – сказал хан.
            – Пожалеем друг друга, отец…
            Поднял голову хан и грустно поглядел на сына.
            – Убьем ее, – сказал Толайк.
            – Ты любишь себя больше, чем ее и меня, – подумав, тихо молвил хан.
            – Ведь и ты тоже.       И опять они помолчали.       – Да! И я тоже, – грустно сказал хан. От горя он сделался ребенком.
            – Что же – убьем?       – Не могу я отдать ее тебе, не могу, – сказал хан.
            – И я не могу больше терпеть – вырви у меня сердце или дай мне ее…
            Хан молчал.
            – Бросим ее в море с горы.       – Бросим ее в море с горы, – повторил хан слова сына, как эхо сынова голоса.       И тогда они вошли в гарем, где она уже спала на полу, на пышном ковре. Остановились они перед ней, смотрели; долго смотрели на нее. У старого хана слезы текли из глаз на его серебряную бороду и сверкали на ней, как жемчужины, а сын его стоял, сверкая очами, и скрежетом зубов своих, сдерживая страсть, разбудил казачку. Проснулась она – и на лице ее, нежном и розовом, как заря, расцвели ее глаза, как васильки. Не заметила она Алгаллу и протянула алые губы хану.
            – Поцелуй меня, орел!       – Собирайся… пойдешь с нами, – тихо сказал хан.
            Тут она увидела Алгаллу и слезы на очах своего орла и – умная она была – поняла все.
           &nbs– Иду, – сказала она, – иду. Ни тому, ни другому – так решили? Так и должны решать сильные сердцем. Иду.
            И молча они, все трое, пошли к морю. Узкими тропинками шли, ветер шумел, гулко шумел…
            Нежная она была девушка, скоро устала, но и горда была – не хотела сказать им этого.       Когда сын хана заметил, что она отстает от них, – сказал он ей:
            – Боишься?       Она блеснула глазами на него и показала ему окровавленную ногу…
            – Дай понесу тебя! – сказал Алгалла, протягивая к ней руки.
            Но она обняла шею своего старого орла. Поднял хан ее на свои руки, как перо, и понес; она же, сидя на его руках, отклоняла ветви от его лица, боясь, что они попадут ему в глаза. Долго они шли, и вот уже слышен гул моря вдали. Тут Толайк – он шел сзади их по тропинке – сказал отцу:
            – Пусти меня вперед, а то я хочу ударить тебя кинжалом в шею.
            – Пройди – Аллах возместит твое желание или простит – его воля, – я же, отец твой, прощаю тебе. Я знаю, что значит любить.
            И вот оно, море, перед ними, там, внизу, густое, черное и без берегов. Глухо поют его волны у самого низа скалы, и темно там, внизу, и холодно, и страшно.
            – Прощай! – сказал хан, целуя девушку.
            – Прощай! – сказал Алгалла и поклонился ей.
            Она заглянула туда, где пели волны, и отшатнулась назад, прижав руки к груди. nbsp     – Бросьте меня, – сказала она им…
            Простер к ней руки Алгалла и застонал, а хан взял ее в руки свои, прижал к груди крепко. Поцеловал и, подняв ее над своей головой, бросил вниз со скалы.
            Там плескались и пели волны, и было так шумно, что оба они не слыхали, как она долетела до воды. Ни крика не слыхали, ничего. Хан опустился на камни и молча стал смотреть вниз, во тьму и даль, где море смешалось с облаками, откуда шумно плыли глухие всплески волн, и ветер пролетал, развевая седую бороду хана. Толайк стоял над ним, закрыв лицо руками, – камень, неподвижный и молчаливый. Время шло, по небу одно за другим плыли облака, гонимые ветром. Темны и тяжелы они были, как думы старого хана, лежавшего над морем на высокой скале.
            – Пойдем, отец, – сказал Толайк.       – Подожди… – шепнул хан, точно слушая что-то. И опять прошло много времени, плескались волны внизу, а ветер налетал на скалу, шумя деревьями.
            – Пойдем, отец…
            – Подожди еще…
            Не один раз говорил Толайк Алгалла:
            – Пойдем, отец.
            Хан все не шел от места, где потерял радость своих последних дней.
            Но – все имеет конец! – встал он, могучий и гордый, встал, нахмурил брови и глухо сказал:       – Идем…
            Пошли они, но скоро остановился хан.
            – А зачем я иду и куда, Толайк? – спросил он сына. – Зачем мне жить теперь, когда вся моя жизнь в ней была? Стар я, не полюбят уже меня больше, а если никто тебя не любит – неразумно жить на свете.
            – Слава и богатство есть у тебя, отец…
            – Дай мне один ее поцелуй и возьми все это себе в награду. Все это мертвое – одна любовь женщины жива. Нет такой любви – нет жизни у человека, нищ он, и жалки дни его. Прощай, мой сын, благословение Аллаха над твоей главой да пребудет во все дни и ночи жизни твоей.
            И повернулся хан лицом к морю.
            – Отец, – сказал Толайк, – отец!…       И не мог больше сказать ничего, так как ничего больше нельзя сказать человеку, которому улыбается смерть, ничего не скажешь ему такого, что возвратило бы в душу его любовь к жизни.
            – Пусти меня…
            – Аллах…
            – Он знает…
            Быстрыми шагами подошел хан к обрыву и кинулся вниз. Не остановил его сын, не успел. И опять ничего не было слышно – ни крика, ни шума падения хана. Только волны все плескали там, да ветер гудел дикие песни.
            Долго смотрел вниз Толайк Алгалла и потом вслух сказал:
             – И мне такое же твердое сердце дай, о Аллах!
            И потом он пошел во тьму ночи…
            Так погиб хан Мосолайма эль Асваб, и стал в Крыму хан Толайк Алгалла…»       

Информация взята с сайта http://www.crimea.ru

<<< НАЗАД